Князь Владимир исцеляет болезного отрока Никитушку

Раз проснулся Лимонов в своем бункере,
Ефиопов из постели повытолкал,
И велел к себе звать Каспарова.
«Все с тобой мы, Гарри Кимыч, переделали,
Уж какого экстремизма не придумали,
А Россия все цветет-благоденствует,
Под водительством того ли князь-Владимира,
Строят все да суверенну демократию
В соответствии с его идеологией,
Православному богу молятся,
А на нас не обращают внимания».

И ответил злой Каспаров Лимонову:
«Тут одним экстремизмом не управиться,
Тут потребно да черно волхование,
Бабу хитрую литовску звать нам надобно».

Приползла баба хитрая литовская,
Принесла с собой лягушку копченую,
Да летучих мышей когти-крылышки,
Да скляницу со слюной Березовского,
Да «Боржоми» воду ядовитую
И грузинские массы фекальные.

Все, что принесла, в котел ссыпала,
Стала варево да помешивать,
Стала черные чинить заклинания,
На святые иконы плеватися,
Призывать Вельзевула с Немвродом,
С жидовинским со демоном со Невзлиным.
Три-то дня она варила варево,
Три-то дня варила да три ноченьки,
На четвертый день во том котле сварилася,
Появился заговоренна шашечка.
Увидал Каспаров енту шашечку,
Аж расплакался от умиления.
«Я ведь, брат, - говорил он так Лимонову, -
Покуда экстремизмом не занялся,
Почитался человеком порядочным,
Чемпионом мира был да по шашечкам».
Но литовска баба хитрая цикнула:
«Не простая, Гарри Кимыч, эта шашечка,
Не простая она, заговоренная,
Ежли в руки кто возьмет ее, не сплюнувши,
Трижды имя Невзлина не выкрикнув, -
Заберется тому она да прямо внутрь,
Прямо внутрь да во чрево беззащитное,
Селезенки-печенки огнем сожжет.
Для того эта шашечка сготовлена,
Чтоб сыскали вы отрока безгрешного,
И ему ее, игрушечку, сунули,
А как отрок безгрешный преставится,
Так поймут россияне православные,
Что слаба суверенна демократия,
Что без смыслу вся его идеология
И никчемна та палата да общественна».

Подивились Лимонов с Каспаровым,
Трижды выкрикнул Каспаров имя Невзлина,
Жидовинского демона проклятого,
Сплюнув прежде на все четыре стороны,
И в карман положил заветну шашечку,
На добра коня садился на черного,
Да скакал по широкой по Россеюшке,
До самого до града Усть-Кукуевска.
В Усть-Кукуевске увидел он младенчика,
Стать-серьзного да беззащитного,
Невинного отрока Никитушку.
Ретивое у Каспарова дрогнуло –
Захотелось младенчика потискати,
Да потискати его как кутеночка.
Погрустил Каспаров, но управился,
Сплюнул он на все четыре стороны,
Трижды выкрикнул имя Невзлина
И отдал Никитушке шашечку.

Только взял Никитушка шашечку,
Она лютой змеей оборотилася,
Заползла Никитушке в пузико,
И сожрала селезенки с печенками.
Заблажил Никитушка, задергался,
И упал посередь города бесчувственно.
Мать Никитушки, старуха безутешная,
Собрала лекарей да аптекарей,
Лютеранцев заграничных, трижды проклятых.
Осмотрели лекаря да аптекари
Бездыханное тело отрока,
И сказали, что та хворь им неведома,
А Никитушка до вечера преставится.

Шли тогда да по граду Усть-Кукуевску
Знаменитые калики перехожие,
А как те хоругвеносцы православные,
По прозванью Симонович да с Никшичем.
Услыхали божьи люди да великий плач,
Стали спрашивать усть-кукуевцев:
«Ой вы гой еси, честные устькукуевцы,
Отчего у вас над градом да плачь стоит?
Али ворог на Усть-Кукуевск метится,
Угрожает суверенной демократии?»
Отвечали каликам усть-кукуевцы:
«А какой ли и ворог-то осмелится
Покуситься на наше процветание
Под десницею князя Владимира?
Оттого мы, калики перехожие,
Плачем целый день слезами горькими,
Что неведомой хворью в Усть-Кукуевске
Захворал невинный отрок Никитушка,
Собирались лекаря да аптекари,
И сказали, что Никитушка преставится».
Призадумались Никшич с Симоновичам,
И сказали они посадским людям так:
«А и то беда, беда горькая,
Но от горькой беды есть спасение:
Вы не верьте лекарям да аптекарям,
Лютеранцам сим, трижды проклятым,
Вы везите Никиту в стольный град Москву,
Как во тот во монастырь Петровский девичий,
Где три года Холмогоров Егрорушка
Богу молится о ниспосланьи Лексуса.
Тот Егорушка Христа ради юродивый
Присоветует вам средство вреное».

Привезли Никиту в стольный град Москву,
Да к тому ли блаженному Егорушке.
Посмотрел Егор, да закручинился,
Слово молвил Никитиным родичам:
«Кабы вы привезли мне девочку,
Я б, с моим педагогическим опытом,
Уж промыслил бы, как ее вылечить,
А мальцов лечить не сподоблен я».
Никитины родичи взмолилися:
«Уж ты наш ли заступник, Егорушка,
Ты надежа наша последняя».
Встал Егор на молитвенно стояние,
И явилась Егору богородица,
В школьном платьице да в белом фартучке,
В белом фартучке да со красивым бантиком.
И сказала юроду богородица:
«Пусть несут они отрока Никитушку
Да во ту во палату во общественну,
На почестен пир ко князю Владимиру.
Поцелуй одного из пирующих
От хворобы спасет невинна отрока,
А уж чей поцелуй тот да целительный,
Я про то тебе не открою здесь».

Как прознал князь Владимир да про ту беду,
Он призвал к себе палату общественну,
Всем велел лобызать Никиту-отрока,
От хворобы лютой спасать его.
Первым слал Ляксея Чадаева,
Целовал Ляксей Никиту в чело белое,
Говорил ему слова премудрые,
Как про ту ли суверенну демократию,
Да про всю про его идеологию.
Полегчало немного Никитушке,
Но хвороба не вовсе схлынула.

Тороватый купчина первой гильдии
Тот ли Фридман Михаил да свет-Маратович,
Представитель от семей военнослужащих,
Целовал Никиту да в карманчики,
Языком достал две копеечки,
Две копеечки, да с полушечкой.

Адвокат Кучерена Никитушку
Целовать взялся в сахарну попочку,
Да и так увлекся поцелуями,
Что пришлось всей палатою оттаскивать.
А вертлявая Алина Кабаева
Целовала Никиту прямо в темечко,
Прямо в темечко, да во тройном прыжке,
Во тройном прыжке, да с выкрутасами.
А куда целовала Городничева –
Про то нам, православные, неведомо.
Но кругозор у Никитушки расширился.

Глянул князь на Никиту беззащитного,
Беззащитного, да серьезного,
И от умиленья расплакался.
Уж он тискал его, как кутеночка,
Целовал, приподнявши фофудеечку,
Во самое во белое пузико.
В тот же миг Никиту хворь оставила,
Вышла из него заговоренна шахмата
Покатилась по Москве да белокаменной
До лимоновского бункера подземного
И вошла змеей прямо в черный зад
Ефиопу постельному дородному.
В тот же час ефиоп преставился.

А в Москве стоит колокольный звон,
Князь созвал палату на почестен пир,
А как перва чара – за Никитушку,
Как втора – за суверенну демократию,
Третья чара – за его идеологию.

А литовской бабе хитрой православные
В подворотне два зуба выбили,
Чтобы было вредить неповадно ей.
А Егорушке Христа ради юродивому
Князь Владимир за труды его пожаловал
Золоченую гаечку от Лексуса
И казною сто американских долларов.